- Валюха! Иди, поговорим, - голос звучал из далека. Из дальней комнаты! Валентин увеличил напор, вода зашумела сильнее. - Милый, что ты там такое делаешь, что не можешь оторваться? Кастрюля наполнилась, вода полилась через край. - Валюха! - Милый! - Валентин Николаевич! Валентин не хотел слышать ничего кроме шума воды, но голоса стремились переорать. - Не слышит, - уже тише сообщил грубый бас. Валентин прислушался, но голосов не услышал. Он выключил воду, отлил излишек воды из кастрюли в раковину, вытер дно кастрюли и поставил ее на плиту. Прислушался. Тишина. ТИШИНА! Мать ее так. Валентин, стараясь ступать неслышно, прокрался к двери страшной комнаты, прильнул к ней ухом. Все тоже - тишина. Какое-то нездоровое любопытство проснулось в нем. Он знал, что пожалеет, чувствовал это каким-то шестым чувством, но рука толкнула дверь. Ничего не произошло. Валентин вошел в комнату. Ничего, тишина и покой. Он развернулся, вздрогнул. Дверь была закрыта. Раздался мерзкий козлиный смешок. Валентин с силой дернул дверь на себя, но она не поддалась. Он нервно повернулся, затравлено забегал глазами по комнате. Дружный хор ударил по ушам: - Сюрпри-и-из!!! Валентин заткнул уши руками, со всех сторон несся оглушительный хохот. Потом смех стих. Валентин разжал ладони, опустил руки. - Милый, ты что не рад? - А с чего ему радоваться? - приятный мужской голос звучал со стороны столика. Валентин пригляделся, с полированной поверхности на него смотрело приятное моложавое лицо. - А почему бы и не радоваться, - воспротивилась стенка. - А чего радоваться, когда ты ему пальцы отдавила? Будь я на его месте, никогда бы тебе не простил. - Правильно, - грубый бас со стороны дивана. - Валентин Николаевич, а помните, как вы нажрамшись на мне отсыпались? Все бока мне отдавили, епона мама! - Не выражайтесь, дорогой диван. Манеры у вас, фи! - противный блеющий голос, дверь. - Не тебе учить меня манерам, - грубо огрызнулся диван. - Я все-таки лет на пятнадцать тебя постарше.